Вообще в первые дни было много жалоб от подчиненных: жаловались на жизнь, на работу, друг на друга, на жен и даже на погоду. Слушая их, можно было подумать, что съехались они все из райских мест, а почему не уезжают обратно – непостижимо. Сане еще не знаком был сладкий обман воспоминаний людей ленивых и мечтательных, для которых выдуманное счастливое прошлое есть намек на свою значительность. «Были когда-то и мы рысаками». Не догадывалась еще Саня и о том, что жалобой пользуются как замаскированной лестью и доносом.

– Я, как народный депутат сельского Совета, обращаю ваше внимание на исключительно халатное отношение к своим обязанностям буфетчика, его же и завхоза, – говорил Шилохвостов, и Сане казалось, что фразы проходят через его длинный, веретенообразный нос и оттого становятся тоже длинными и какими-то кручеными. – Ведь он что допускает? Он прямо из конюшни, допустим, там лошадь почесав или еще что, с навозом, допустим, повозится, идет в буфет, торгует хлебом, а руки не моет.

– Так почему ж вы ему не скажете? – удивлялась Саня. – Почему не призовете его, как депутат, к порядку?

– С моей стороны предупреждение было, – торопливо заверял Шилохвостов. – С другой стороны, вы, как начальник, обязаны знать все, как говорится, отрицательные недостатки.

Пыталась несколько раз посвятить Саню в свою былую счастливую жизнь кассирша.

– Мы, жены офицеров, любили развлекаться. Бывало, пойдем в магазин, возьмем по сто граммов конфет, этих, потом этих, потом этих…

– Некогда мне про конфеты слушать, – прерывала ее Саня. – Все вы раньше хорошо жили, наслушалась я уж…

И даже Кузьмин пришел с жалобой на Сергункова.

– Он мне за десять стаканов смородины не уплатил по полтора рубля за стакан. Вот тут записано, – и Кузьмич подал Сане четвертушку тетрадного листа. – Так что вы у него из пенсии вычислите.