Куда ни глянешь – степь да степь, одинаковая, побуревшая под долгим летним солнцем. Проплывали разбросанные по степи, как стога, островерхие сопки, густо поросшие мелким дубнячком и лещиной, словно подстриженные под гребешок. Издали они казались совсем небольшими и вызывали странное желание погладить их по этой зеленой шерстке. Станции здесь были маленькие, безлюдные, и кроме дежурных в таких же, как у Сани, фуражках да стрелочников с флажками, она никого не видела. «Неужели и в Касаткино такое безлюдье? – думала Саня. – С тоски умереть можно». Она все мечтала поехать на большую комсомольскую стройку и работать на экскаваторе; а по вечерам клуб, танцы, собрания… И надо же, едет в Касаткино, где и комсомольской организации-то нет. Но что поделаешь, – служба на дороге – что в армии, куда пошлют, там и нужно быть.

К вечеру небо затянуло тучами, степные дали сгустились, посинели.

Но вот в окно между туч выглянуло предзакатное солнце и осветило только одну дальнюю сопку. Невидимая ранее, слившаяся с горизонтом сопка вдруг вспыхнула тревожным пламенем факела и долго горела посреди синей дремотной степи. Саня до самых сумерек все смотрела на одинокую сопочку, и ей стало грустно.

В Касаткино поезд пришел затемно. Саня насчитала возле станции пять приземистых бараков, уныло смотревших в землю тускло освещенными окнами, да четыре-пять изб. «Не много», – подумала она.

Возле дежурки – небольшой деревянной избы, примостившейся у самой колеи, – толпился народ. В желтом свете настенного фонаря люди гомонили, танцевали под балалайку; кто-то пробовал петь тоненьким срывающимся голоском: «И-эх, кэво лю-у-ублю…»

– Что здесь происходит? – спросила Саня у низенького дежурного, которого сначала приняла за женщину.

– Допризывников провожают. Из Звонарева, – ответил тот и, покосившись на Санин чемодан, спросил: – А вам кого, гражданочка?

– Мне начальника станции найти надо.

– А-а! Ищите. Он где-то здесь, – равнодушно посоветовал дежурный и, замахав зеленым фонарем, пошел в голову поезда.