— Все дело в том, чтоб не идти у него на поводу, — размышляет Илла вслух. — Не знаю, для меня он всегда — главный, есть в нем это, понимаешь, уж не знаю, что именно, только есть, и этого мне достаточно.

— У него заскок от учебы, — говорит Йарара. — вечно думает о чем-то или читает, оттого вся беда.

— Может быть. Не пойму, в чем тут дело, Лаура тоже ходила на факультет, а ведь с ней все в порядке. Я думаю, это не от учебы, он бесится оттого, что мы торчим в этой дыре, да еще из-за того, что случилось с Лауритой, бедная девчушка.

— Отомстить, — говорит Йарара. — Отомстить — вот чего он хочет.

— Все мы хотим отомстить, одни — солдатне, другие — крысам, где уж тут иметь трезвую голову.

Илла вдруг понимает, что блажь Лосано ничего не меняет, что крысы продолжают существовать и ловить их совсем не просто, что жители Калагасты не рискуют заходить далеко, потому что помнят истории со скелетом старика Мильяна и с рукой Лауриты. Но даже и они помешаны на этих крысах, особенно Порсена со своим грузовиком и клетками, а те, с побережья, и датчане, — те уж и вовсе психи, швыряют деньги на крыс, поди узнай зачем. Так не может долго продолжаться, любой дури порою приходит конец, Лосано сам однажды сказал: событие — и ты бос, и тогда снова голод, в лучшем случае — маниока, мрущие дети со вздутыми животами. А потом уж и вправду быть психами.

— Уж лучше быть психами, — говорит Илла, и Йарара глядит на него с удивлением, а потом смеется, почти соглашаясь:

— Главное — не идти у него на поводу, когда он заводится с этой Сатарсой и солью и прочими штуками, все одно ничего не изменишь, а он всегда будет лучшим охотником.

— Восемьдесят две крысы, — говорит Илла. — Он побил рекорд Хуана Лопеса, у того было семьдесят восемь.

— Не трави душу, — отзывается Йарара, — я вон едва тридцать пять набираю.

— Вот видишь, — говорит Илла, — видишь, во всем, с какой стороны ни глянь, первым всегда будет он.