— Марфа, сходи за хлебом!
Ну вот, придется на улицу идти. Неохота, конечно с утра, да делать нечего. Натянула Марфуша кофту, накинула шубку свою старенькую, из которой уж выросла, сунула ноги в валенки серые, платок пуховый с печки стянула, на голову накинула.
А бабка ей рубль серебряный сует:
— Возьмешь белого ковригу да черного четвертинку. Сдачу не забудь.
— И мне папирос купи, внученька,— подкручивает усы дед.
— Весь дом и так прокурил…— ворчит бабка, платок на Марфушеньке завязывая.
А дед веселый бабку — пальцем в бок:
— Оки-доки, мы в Бангкоке!
Вздрагивает бабка, плюется:
— Штоб тебя… черт старый.
Обнимает ее дед веселый сзади за плечи худосочные:
— Не шипи, Змея Тимофеевна! Ужо с пенсии я тебе насыплю.
— Ты насыпешь, Пылесос Иванович, жди!— отпихивает его бабка, но дед ловко целует ее в губы.
— Ах ты, волк рваной!— смеется бабка, обнимает его и целует ответно.
Марфуша за дверь выходит.
Лифт по праздникам не работает — не велено управой городской. Спускается Марфуша с девятого этажа пехом, варежкой красной по стенам изрисованным шлепая. Грязновато на пролетах лестничных, мусор валяется, лежит говно кренделями подзасохшими, да это и понятно: дом-то земский, а на земских Государь уже шесть лет как обиду держит. Слава Богу, Малая Бронная от опричников откупилась, а то было б и с ней, как с Остоженкой да с Никитской. Помнит Марфуша, как Никитскую крамольную жгли. Дыму тогда на всю Москву было…