— Точно, Фима! Ты помнишь Фиму-фотографа? — кричал он Саше. — Я, старый дурак, и забыл!

Саша вспомнила. Они в тот день ели вишню, ловко стреляя косточками в дерево за балконом. И Галочку научили. Мать Галочки вышла к ним, сердясь, забрала Галочку мыть руки, заниматься музыкой. Они сидели вдвоем, доели вишню, лениво смотрели, как бежит по пустырю облезлая собака. Разморенный солнцем и Галочкиным пиликаньем, он клевал носом. Вдруг поморщился: «Вот дуреха! Там же „ре“ нужно, а она в „ми-бемоль“ полезла!»

После тюрьмы жена оставила его, и он переехал к старшей дочери. Внес раскладушку, чемодан, а там пластинки, пластинки. Так под музыку и жили, она — в гостиной на диване, он — в спальне на своей раскладушке. Он привел Галочку в гости. Стала она высокой, модненько одетой девочкой с его глазами и ртом, и с захлебывающейся, как у матери, певучей речью. Перед уходом — отец всегда отвозил ее обратно — он попросил Сашу дать Галочке почитать что-нибудь серьезное. Саша подумала и дала ей «Один день Ивана Денисовича». Галочка книжку взяла и через пару недель вернула в самодельной школьной обертке: «Вот начала, а дочитать не смогла! Может быть, есть что-то не такое грустненькое?»

Дженни в Галочку сразу влюбилась. Как не влюбиться? Они играли на ковре в Барби. Надели на Барби резиновые сапожки, пальто, повесили на руку розовую сумочку. Барби пошла на работу в госпиталь. Дженни рассадила больных слоников, медвежат. Они лечили зверей, он сидел на диване, все вокруг хвалил: квартиру, обстановку, чистоту.

Галочка кивала:

— Да, да, папочка, мы тоже очень ей довольны! Районом тоже! Магазинами русскими…

Она спохватилась:

— Ну я даю! Так у меня же русский торт, только я такой резать не умею! Это кто-то может?