Так прошел еще год.

Однажды, на исходе этого года, столкнувшись на лестнице, его зазвал к себе директор по планированию и развитию, молодой джентльмен из последнего призыва «банды», говоривший по-английски лучше, чем по-русски, и приезжавший на службу в деловом костюме, но на роликах — в общем, новая генерация. Завел в кабинет, налил виски из скрытого в глобусе бара, себе водички без газа — и молча раскрыл перед ним папку.

Из документов, аккуратно подшитых в папке, безусловно следовало, что в ближайшее время против него будет возбуждено уголовное дело. Увод от налогов неких сумм, причем не из его личного дохода, а из денег компании, передача других сумм сложными способами и по длинной цепочке неким должностным лицам, тоже вроде бы не в личных интересах, а в интересах компании… И прочие обычные дела. На всех бумагах действительно стояла его настоящая подпись, и подписание бумаг этих входило действительно в круг его обязанностей, но N. теперь никак не мог сообразить, о чем же он думал, читая и подписывая весь этот кошмар.

«Вы понимаете, — мягко сказал роликобежец, когда N. закрыл папку, — что компания, чтобы отделить себя от этого… этих недоразумений, должна сейчас же начать корпоративное расследование… в общем, вы понимаете? И у нас есть обязанность передать результаты соответственно… вы понимаете?»

«Я понимаю, — N. стоя допил виски и поставил стакан прямо на середину последнего документа. — Я все понимаю, сынок».

А ночью, когда N. сидел уже, кажется, за второй бутылкой и ждал беспамятства, позвонили из Германии.

Звонил врач, говорил по-английски.

На вопрос о жене ответил не сразу, да, да, ей было не совсем хорошо, но теперь лучше, и она спит после укола.

Я позвоню ей утром, сказал N., передайте, что утром я ей позвоню.

Был еще вариант с клубом.

Все знали, что X. бывает в этом клубе ежевечерне, точнее, еженощно, закончив часам к одиннадцати все дела.