— Габриель, идешь?

Он выждал. Отец уже сидел за столом. Ждал, молитвенно сложив руки и склонив голову. Габриель отвернулся к окну.

— Угощайся, чем Бог послал.

Они сели строго напротив.

— Вкусно.

— Человек многому учится, когда остается один.

Еда была невкусная, рыбу не досолили. Солонки на столе не оказалось, а попросить он не решился, духу не хватает, такой вот я, и он такой, нечего мне здесь делать.

— Хорошо, сынок, что ты вернулся. Без мамы тут пусто.

Он не ответил. Тикали часы, капало из крана. Теперь моя очередь говорить, и что сказать?

— Она мучилась болями?

— Нет. Но она мечтала проститься с тобой. Она хотела попросить у тебя прощения.

— За что?

— Всем есть за что просить прощения.

— Да?

— Господь…

— Пожалуйста, оставь Господа в покое.

— Не хочу. И не могу.

— Тогда давай не будем об этом говорить.

Молчание.

— Ты уже был на ее могиле?

— Нет еще.

— Наверно, ты захочешь отнести ей цветов из сада. Ты пойдешь после обеда?

— У меня встреча с Бодил.

— Кто это?

— Бодил Карм.

— Вот оно что.

— Спасибо за обед.

Отец склонил голову, сложил руки и пошевелил губами, но беззвучно.

— На здоровье.

Лестница наверх, комната, как я осадил его, на стене темное пятно от «Бог есть любовь», он войдет и увидит, дождь кончился, на зеркале солнечный зайчик, тогда можем сесть на веранде, шаги на лестнице, я не буду ничего вешать на место, вообще не открою.

Он прошел мимо, в спальню. Габриель сел на кровати, сердце колотилось. Все как раньше, подумал он. Я могу дерзить, могу снимать картинки со стены, но я попался в сети. Я опять чувствую себя неисправимым грешником, как тогда, в детстве.