Я узнал, что Кононов покончил с собой, за неделю до того, как об этом сказали в редакции. Труп обнаружили в воскресенье, когда запах разложения выбрался в коридор. Тетя Ира несколько дней шморгавшая носом в поисках объяснения сладковатой мути в воздухе, встала, наконец, со своего диванчика, прошла к двери соседа и приложилась на секунду к замочной скважине. Пошморгав еще немного, она пошла на улицу, чтобы из телефона-автомата вызвать милицию. Своего телефона у Климовецких не было.
Мы с Мишей возвращались со сходняка и разминулись с Кононовым в подъезде. Его вынесли на носилках, накрытых зеленым ватным одеялом с прогоревшим от утюга черно-коричневым пятном на углу. Из-под одеяла торчали края простыни, которой сначала прикрыли труп.
– О-па, жмурика понесли, – сказал Миша. – Интересно, откуда он у нас тут взялся?
Мы поднялись по узкой деревянной лестнице на второй этаж и в коридоре столкнулись с милиционером.
– По какому делу? – спросил мент, доставая из кармана брюк желтую пачку “Сальве”.
– Живу я тут, – сказал Миша, направляя плечо в промежуток между ментом и стеной.
– Стоять! – заслонил дорогу мент. – Не слышишь, что спрашивают?
– А че спрашивают? – Окрик заставил моего дружбана притормозить. – Ты спросил, я ответил. Живу тут.
– Фамилия как?
– Ну, Климовецкий.
– Ничего подозрительного у соседа не замечал в последнее время?
– У какого соседа?
– У тебя здесь сколько соседей?
– Э-э... – посчитал в уме Миша. – Ну, один. Вовик. Это что, его вынесли?!
– Вот я тебя и спрашиваю, ты за своим Вовиком ничего подозрительного не замечал?
– Да я его вообще видел раз в месяц.