Дом, к которому они шли, оказался старым, трехэтажным, с облупленной штукатуркой, тяжелой, гулко хлопающей дверью и длинным неосвещенным коридором.

-- Этаж-то какой? -- спросила мать.

-- Третий, -- виновато сказал отец. -- Но ты, Клавдия, не огорчайся. А если бы пятый или шестой достался, тогда как бы?

Мать не ответила и стала тяжело подниматься по лестнице.

Отец отпер дверь, они вошли в большой коридор. Комната была открыта, и Витька увидел немца. Немец поднялся со стула, шаркающей походкой двинулся навстречу. Он был совсем старый, со спутанными седыми волосами и поросшими седой щетиной впалыми щеками, с морщинистым лбом и слезящимися серыми глазами. На нем был помятый, в пятнах, темный пиджак, светлые, тоже все в пятнах, брюки и войлочные туфли. Как-то странно хихикнув, он протянул к Витькиной голове большую руку со скрюченными пальцами. Витька шарахнулся в сторону. Старик жалобно посмотрел на него и что-то сказал.

-- Не понимаем мы по-вашенски, -- проворчал отец. -- Так что, вишь ли, не собеседники мы тебе.

Старик покивал, что-то еще проговорил и вошел обратно в комнату.

-- Еще придушит ночью, -- опасливо сказала мать. -- От них всего дождешься.

-- Ну уж так и придушит, -- сердито сказал отец. -- У него и силы-то никакой в руках нет.

-- Пристукнуть чем-нибудь силы хватит, -- заметил Витька.

-- Ну ты вот что, -- сказал отец, -- давай маршируй на улицу, с пацанами познакомься, поосмотрись, нечего тебе тут делать -- мы уборку начнем, а к ужину кликнем. От тебя все равно пользы с гулькин нос -- один беспорядок.

Во дворе сидел на сложенных столбиком кирпичах белобрысый мальчишка и поплевывал из бузиновой трубочки в мишень, нарисованную мелом на сарае. Он уже наловчился, и почти все ягоды точно попадали в цель. Возле кирпичей лежало много других трубочек разной длины, мальчишка брал то одну, то другую, соблюдая ему одному понятную последовательность.