В фильме «Тринадцать» басмачи и красноармейцы убивали друг друга – одни за идею национального прошлого, другие за идею интернационального будущего, и мы, зрители, были за будущее. Но оно нам отомстило, хотя мы были на его стороне. Оно за прошлое нам отомстило: все эти времена крепко связаны между собой.

На экране датского кинотеатра лошади, потерявшие всадников, но сохранившие их голоса. Это мы, которые мчимся в заданном направлении. Мы уже все потеряли и себя потеряли, и мчаться нам некуда, но мы никак не можем остановиться. Лишь только мы пытаемся остановиться или сменить направление, как громче начинают звучать голоса.

Датчанам этого не понять. Они главного не могут понять: неужели для того, чтоб ввергнуть страну в нищету, нужно было пролить столько крови?

Уходили с фильма тихо, как с похорон. Пожилая пара, молодая пара… Молодой датчанин в потертых штанах, сидевший в королевском кресле. Он даже не взглянул на кресло, с которого встал.

Чего грустить в их жизни? Другое дело нам. Вся наша жизнь – мадам военная, и страна наша и земля… И даже когда она в положении, наша земля, это военное положение…

Господи, избери себе другой народ! Дай нам не думать о классовых битвах и гражданских войнах, дай нашим фильмам не лежать по двадцать лет, дай нам жить не только той жизнью, которая на экранах…

В начале жизни «Тринадцать», в конце «Комиссар»… Что вы скажете на это, мадам военная?

Возвращение на агитпункт

Все интересуются: как там за границей? Живут?

Они уже живут. И в столовых, и в спальнях живут. А нас все еще не выпускают из агитпункта.

Потому что в спальне мы жить стесняемся, а в столовой нам просто нечего делать. Самое для нас привычное место – агитпункт.