Григорий Исаакович приводит оскорбителя в кабинет, устанавливает на таком расстоянии, чтоб его было хорошо видно, а сам садится на директорский стул и долго смотрит на этого человека, которого еще и в природе не было, когда он уже сидел на директорском стуле.

– Ты посмотри на меня, – устало говорит директор

Григорий Исаакович, – я такой большой, я директор школы… Я так много работаю… Но это еще не повод называть меня Ишаковичем.

Сам он не уверен, что это не повод. Может, только так его и следует по справедливости называть. Но если всех называть по справедливости… Справедливость – жестокая вещь.

По щекам оскорбителя текут слезы. Он стоит, опустив повинную голову, так, что видны все его три макушки – верный знак, что природа еще с ним наплачется.

– Ну вот, ты уже все понял, – смягчается директор Григорий Исаакович. – Обещай, что ты больше не будешь меня обзывать. Нехорошо директора обзывать.

Оскорбитель молчит. Потом говорит еле слышно:

– Я не обживалшя, Григорий Ишакович…

Тауэр

Кто за рулем, кто за рублем, а остальные все пьющие. Сидим мы за столиком и ведем между собой разговор.

– У нас один вернулся из Англии.

– Из Великобритании?

– Черт его знает. Из Англии, говорит. Из туристической поездки.

– У нас один был в Испании. Тоже по путевке.

– Этот, из Англии, был там в тюрьме.

– По путевке?

– Я же рассказываю: у них тюрьма – это музей… Нет, не так. Музей – это тюрьма. Тауэр.

– В тюрьме я бывал. А в музее не приходилось.

– Там, в этом Тауэре, все осталось, как было в тюрьме.

– И свидания разрешают?

– У них не свидания, а посещения. Это же музей.

– Но если ничего не переменилось…

– Это для посетителей не переменилось. У них служебный персонал переодет в тюремщиков и арестантов. Одни в тюремщиков, другие в арестантов.