– «Последний день России», – уходя от встречного взгляда Василия Николаевича, ответил Вениамин Карлович.

– Это что же – по примеру «Последнего дня Помпеи» Брюллова?

– Ну, если угодно, – вздохнул Вениамин Карлович и опустил голову.

Предложение было, конечно, странным и неожиданным. Подобная мысль никогда не приходила в голову Василию Николаевичу, хотя лежала, в общем-то, на поверхности, была хорошо видимой и доступной, и особенно в нынешние времена, в нынешнем состоянии России.

– И что бы вы хотели видеть на этой картине? – с угрюмым проницательным вниманием посмотрел на Вениамина Карловича Василий Николаевич.

– А вот это уже ваше дело! – довольно резко и жестко произнес тот.

Василию Николаевичу эта неожиданная резкость и жесткость в словах Вениамина Карловича не понравилась, но вместе с тем они и задели его самолюбие, как будто Вениамин Карлович сомневался, способен ли Василий Николаевич задумать и написать картину со столь тяжелым и ко многому обязывающим названием.

– Можно мне подумать день-другой? – решился он вступить с Вениамином Карловичем в незримое состязание.

– К сожалению, нет! – готов был и к этой уловке тот. – Через два часа я улетаю в Рим, в галерею Дориа. Так что соглашаться надо сейчас, немедленно.

– В Рим? – деланно вздохнул, выигрывая две-три минуты, Василий Николаевич.

– Вы бывали в Риме? – неожиданно поддался на эту хитрость Вениамин Карлович.

– В Риме надо не бывать, а жить, – увел его еще дальше от существа разговора Василий Николаевич, – как жили Брюллов, Иванов или тот же Гоголь.

– Гоголя я не люблю, – нервно и излишне поспешно прервал его Вениамин Карлович.

– Почему? – удивился Василий Николаевич, в общем-то впервые встречая человека, который не любит Гоголя.

– А за что мне его любить? – словно что-то припоминая, проговорил Вениамин Карлович, но потом торопливо переменил тему беседы и вернул ее к прерванным переговорам: – Так вы согласны?