— Не будем отвлекаться, — тотчас ушел в сторону Одинцов. — В свое время все объяснится. Сейчас давай спустимся поближе к земле, в твои двадцать семь я уже…

— Двадцать шесть, Вадим, даже двадцать пять! Ты меня раньше времени не старь…

— Я так на тебя надеюсь, Роман! Вот вытянешь кандидатскую, напечатаешь несколько серьезных работ, станешь известен, у меня появится настоящий, умный союзник, продолжатель. А ты вместо этого связался со своей театральной студией… Знаешь, как трудно бороться в одиночестве?

— Брось, Вадим, ну что ты? Ты еще кого угодно в бараний рог согнешь! Знаешь, давай вместе жениться… Уговоримся, и в один день, а?

— Не паясничай! Артист! Мало ли как может повернуться жизнь?

— Да, действительно, Вадим, а как она может повернуться, жизнь-то? — переспросил Роман, пытаясь в то же время понять, чего хочет добиться дядя, что у него за цель.

— Одно дело, Роман, холостые безумства, — упрямо продолжал свое Одинцов, словно и не замечая недовольства и скрытого раздражения племянника, — а другое — жена, ее нужно кормить, холить, одевать, уж тут не до серьезной научной работы.

— У тебя какие-то доисторические, пещерные представления о женитьбе! Кто сейчас холит и одевает жену? Все наоборот, и потом сейчас жена должна обеспечить жизненный уровень мужу, а иначе, что это за жена? — Роман помедлил, со своей простодушной, обезоруживающей улыбкой глядя на дядю. — И опять же, зачем мне работать? Мне хватит того, что после тебя останется.

— И тебе этого будет достаточно, чтобы жить?

— А что в этом плохого? Нормальная диалектика развития любого общества и развитого социализма тоже… Так, Вадим?

— Нет, не так, оставим это, вернемся все-таки к твоей женитьбе. Помню, года три-четыре назад ты безумствовал по поводу какой-то Тины, помнишь, надеюсь? Потом была, если не запамятовал, еще и Рая, и… Подскажи, пожалуйста…