Это случилось декабрьским вечером в Государственной библиотеке.

Устав за целый день выписывать, записывать, аннотировать, делать карточки, обсуждать, выяснять, выискивать и обдумывать, с помутневшими глазами и отяжелевшей рукой, я отложил перо и отодвинул стул от стола.

Кругом были тела, сломившиеся над письменными столами, черепа, лоснившиеся под лампами, и книги, книги, книги вдоль бесконечных стен — закрытые, немые, непроницаемые. Большой зал библиотеки был словно погружен в жидкий стоячий клей полного безмолвия. Ни малейшего движения. Лишь устоявшийся запах чистой пыли, которую вытирают каждое утро.

«Я будто во сне… я больше не живу… меня пришпилили к декорации…»

Я впервые в жизни испытал ненависть к своей работе. Я взирал на груду папок, как на что-то далекое и чуждое, хотя в этих папках были заключены целые годы моей работы, вобравшие в себя сокровища эрудиции, необходимые для невразумительных исследований по средневековой лигвистике, не интересных никому на свете, включая меня самого.

Какая— то тень скользнула вверху, вдоль темных стекол.

Я всматривался в окружающих. Черепа мыслили. Если бы не глаза, поблескивавшие время от времени из складок кожи и за стеклами очков в роговой оправе, впору было усомниться в том, что все эти люди еще живы. Они читали; подобно неподвижной ящерице, переваривающей проглоченное насекомое, они поглощали знание, проникаясь памятью человечества и сосредоточиваясь на самом главном. Как же скучна вечность, когда она проходит сквозь время… И тогда я встал.

Я смерил взглядом все эти черепа. Ага! Они явно ничего не подозревают!…

С сардонической улыбкою на губах я спустился в подвальные помещения, где располагались каталоги.

Я принял решение нарушить закон: прочитать что-нибудь бесполезное! Просто так. Ни за чем. Попрать все правила науки — заняться интеллектуальным бродяжничеством. Почитать что-нибудь ради собственного удовольствия. В общем, совершить преступление!