Он скончался вскоре в Париже, в 1736 году, употребив чрезмерное количество опиума, истомленный, верно, необходимостью держать вселенную на собственных плечах. На современников своих он не оказал никакого воздействия, равно как и на потомство.

Но даже если бы и оказал, — не вошло ли бы это обстоятельство в противоречие с его собственной доктриною?»

Я был в восхищении.

Так, значит, однажды в истории человечества кто-то уже возвел в теорию то, что я сам столь часто осознавал, то самое ощущение, которое овладело мною только что… Это явственное до тошноты впечатление, что других людей и предметов просто не существует… Эту мысль, что я — единственное живое сознание, затерянное в мире грез… Это зыбкое, вязкое, засасывающее сомнение, которое лишает сущее именно его сущности…

Я огляделся по сторонам. Черепа не обратили ни малейшего внимания на мою радость.

Я помчался вниз, к каталогам. Надо было разузнать побольше. Мне нужна была эта книга — «Опыт новой метафизики».

Всю мою усталость как рукой сияло. Я пропахи-вал погонные метры библиографических карточек, ворочал центнерами справочников и специализированных журналов, глаза вновь и вновь обретали остроту, чтобы просматривать микрофильмы, я скликал на подмогу служащих библиотеки, ибо мне необходимо было знать все о Гаспаре Лангенхаэрте.

И все понапрасну! Там не было ничего. Ничего из его сочинений. Ничего о нем самом.

В какой— то момент меня осенило: я вспомнил, что восемнадцатый век был не особенно строг в на-писании имен собственных; я испробовал все возможные варианты: Лангенхаэрт, Лангенерт, Леген-хаэрт, де Лангенхаэрт, ван Лангенхаэрт, ван де Лан-генхаэрт, де Ла Генхерт… Безрезультатно. Каталоги молчали.

Я уже чувствовал онемение, вызванное усталостью, однако заставил себя встряхнуться. Стиснув зубы, я вновь рванулся на приступ: мне следовало раздобыть объективную информацию, прежде чем покинуть библиотеку.

Тут мне пришла в голову странная мысль заняться просмотром микрофильмов, исходя из даты его смерти.