Дер Нистер был не единственным еврейским писателем, обратившимся в тридцатые годы к исторической теме. Жанр исторического романа был популярен в Польше и США; в СССР на исторические темы писали Давид Бергельсон, Меир Винер, Липман-Левин, Ирме Друкер и другие авторы. Основным стимулом многих авторов было стремление запечатлеть то прошлое, которое они еще застали детьми и знали по рассказам старших. Для советских писателей определенную роль играло и стремление уйти от проблем, связанных с изображением текущей действительности, в мир прошлого, где идеологические ориентиры были закреплены более надежно, а значит, и оставляли больше места для маневра.
Однако при всей историчности и укорененном в ней символизме «Семья Машбер» повествует также и о современности. Мрачная атмосфера романа усиливается по мере того, как мир вокруг его автора погружается в катастрофу, от 1939 года к 1941-му и далее к 1942-му, году смерти дочери писателя в блокадном Ленинграде. В то время, когда Дер Нистер заканчивал работу над вторым томом, ему все яснее становилась картина уничтожения евреев Европы. К этому времени относятся его первые рассказы из серии «Жертвы», основанные на свидетельствах уцелевших беженцев из оккупированной Польши. Финальный уход Лузи из города можно интерпретировать как единственно возможный вариант выживания в мире, где любая устойчивость является опасной иллюзией.
Израильский литературовед Хоне Шмерук подытоживает значение «Семьи Машбер» как вершины творчества Дер Нистера: «Писатель остался верен своему мировоззрению и выбранному им с молодости пути в литературе. Все художественные достижения Дер Нистера: глубина видения, богатая образность и оригинальный стиль, а также способность запечатлеть историческую реальность еврейской жизни, исчезающую на глазах его поколения, достигли совершенства в этой книге».