Вечером солидные купцы приносят домой толстые пачки сотенных и пятисотенных ассигнаций, а в матерчатых кошелях мелких лавочников бренчат серебро и медяки.

Однако шуму эта базарная мелкота производит гораздо больше, чем степенные лавочники. Их ссоры — дело будничное, они то и дело спорят, срываются на крик и ругань. Скандалят по любому поводу — из-за грошовой выручки, из-за кусочка мыла, горстки крахмала, мелкой рыбешки. Ругаются, стараясь перекричать друг друга, не жалея ни сил, ни голоса. Только слышно:

— Чтоб ты сгорел!

— Чтоб ты сдох!

— Когда мы уже оплакивать тебя будем! Господи!

Мирятся с такой же быстротой, как и ссорятся.

Только что орали друг на друга, глядишь — уже вместе пьют чай, выручают друг друга, одалживают друг другу — то гирьку, то бечевку, покупают на пару что-нибудь по дешевке, балагурят, галдят, перекликаются из конца в конец базара, кричат — каждый в отдельности и все вместе, хором.

Так — изо дня в день. Но особенно шумно бывает в базарные дни. Возы загромождают проходы. Распряженные лошади жуют сено с подвод, а те, что в упряжке, погружают головы в торбы. А тут еще жеребята тянутся мордочками к соскам матерей. И время от времени рынок оглашается пронзительным ржанием жеребца.

Здесь постоянно непроходимая грязь, слякоть. Зимою снег превращается в чавкающее месиво. Под ногами всегда — топкая жижа — смесь навоза, лошадиной мочи, соломы и сена. Валяются обручи, бочки, ящики, цветной радугой переливается в лужах разлитый керосин. Базарная площадь убирается очень редко, от случая к случаю.

Особая суматоха царит тут в большие базарные дни, например перед Рождественским постом. Тогда попросту невозможно пробиться сквозь толпу мужиков, баб, горожан, шляхтичей. Весь рынок пестрит коричневыми свитками, рыжими полушубками, платками, шалями, полушалками, шапками, фуражками, папахами, сапогами, валенками, лаптями…