Все довольны, если на базаре вдруг покажется помешанная барыня вроде известной всему городу пани Акоты, в старомодной мантилье с буфами и бахромой, в украшенной разноцветными лентами видавшей виды шляпке, в коралловых бусах и со множеством других финтифлюшек. Ей бегут навстречу, как бы желая зазвать к себе в лавку, а один из молодых приказчиков опережает остальных, заходит сбоку и с необычайной галантностью обращается к пани как бы с вопросом:

— «Комец-цадик», пани?

— Цо? — отвечает по-польски пани вопросом. Этого только и ждали. Приказчики толкают друг друга, хохочут, заливаются. А кончается эта игра обычно тем, что в толпе вспыхивает ссора, начинается скандал, ругань, несутся проклятия в адрес евреев и неевреев до тех пор, пока не вмешиваются старшие приказчики, а то и сами хозяева.

В другой раз, для того чтобы повеселиться, заманивают из ближнего переулка придурковатого безропотного Мониша. Русая козлиная бородка окаймляет его смертельно бледное лицо, смахивающее на Иисуса, он говорит очень тихо, мямлит. Его затаскивают в угол, окружают плотным кольцом, обещают дать, чего пожелает, если ответит на вопрос, на который отвечал уже тысячу раз:

— Мониш, скажи, для чего тебе нужна жена?

— Для трех надобностей, — отвечает он, улыбаясь.

— Для каких?

— Гла-а-дить, це-е-ловать и ще-е-котать.

— И больше ни на что?

— А на что еще?

*

Так отдыхает и забавляется рынок в неторговые дни. Лавки открывают только потому, что не открыть нельзя. Целый день — с утра и до захода солнца — бездельничают, потом отправляются домой, с тем чтобы на другой день так же томиться, долгими часами торчать на пороге магазина, так и не дождавшись покупателя. Так проходят дни жатвы.