« от края до края» возникало в голове, то имелось в виду, ни много, ни мало, а именно от края до края мира Мысль эта, естественно, посетила Ахмета, более на такие философские осмысления никто из троих способен не был Он же степь не любил, она рождала в нем глухую, как ноющая зубная боль, тоску и ощущение собственной мизерности в огромном чужом, не приемлющем его мире Он начинал казаться себе сухой травинкой, выдернутой с корнем из земли или того меньше — крохотной частицей раскаленной почвы, которую горячие порывы ветра гонят прочь, как чуждое инородное этой земле тело То же ощущение захлестывало его и в больших городах, особенно в Москве, куда приехал он семнадцатилетним мальчиком, любимцем своей семьи, своего рода и своего маленького горного селения Там он был самым умным, всем на удивление образованным и романтичным, но никто не смеялся над ним из-за этого. В нем, как-то сразу, и все, начиная от патриархов рода и заканчивая сверстниками, превыше всего вообще-то почитающими физическую силу и жесткость в умении постоять за себя, признали талант художника, которым вскоре будут все они гордиться непременно С тем и приехал он в Москву, чтобы впервые отхлебнуть из горькой чаши неприятия, непонимания и безразличия к человеку буквально на уровне жизни или смерти Он был уверен, случилось ему вдруг распластаться на рельсах метро под колесами рвущегося в бесконечную бездну тоннеля поезда, вечная толпа на платформе лишь всколыхнется на несколько минут — ровно на столько, сколько потребуется сноровистым рабочим или милиционерам, чтобы убрать растерзанное тело с ее глаз, и снова увлеченно уткнется в свое неизменное чтиво, причем в ту пору это мог быть и Борхес, и Кастанеда Тогда — то и почувствовал он себя впервые мелкой частицей чего-то недостойного даже внимания людского, что гонит ветер по серому, часто мокрому и всегда грязному асфальту московских улиц Но там было еще и другое, более страшное и унизительное для него — все дело было в том, что Москву-то он любил, любил безумно,