Тормозил я резко, удар этим был ослаблен, но все равно с опорой «поцеловался»… Вышел я из кабины весь потный, сел на обочину и почувствовал, что… плакать хочется… А как не заплачешь, если на моем новеньком ЗИЛе, на голубом зеркальном лаке такая вмятина и царапина – смотреть страшно… Автомобиль как-то весь перекосился, колеса свернуты, фары опущены. Одним словом, гляжу, у машины такой вид, словно она меня удивленно спрашивает: «Что же ты со мной сделал, а?» Вот беда-то… Чем больше я гляжу на машину, тем горше становится, словно она меня, как живое существо, корит: «За что же ты меня так, а? Я ли тебе не служила верой и правдой, я ли не возила тебя, я ли в жару и мороз тебя не берегла… Чего же ты, парень, а? Колеса набок свернуты – жалко, фары-глаза от удара ослепли, вмятина и царапина похожи на рану…» Да! Что я, на самом деле, с автомобилем сделал? Не было разве такого, что на крутом подъеме, с тяжелым грузом, когда кажется, что не хватит у мотора сил, шептал я машине: «Давай, давай, голубушка, давай, давай, милая, совсем мало осталось! Ну давай, давай!» И разве не было такого, что работаю шлангом и шепчу машине: «Вот мы и чистые стали, вот и блестим на все сто двадцать процентов! Нравится? То-то же!» Все мои «разговоры» с машиной вспомнились, и ничего в этом нет странного, так как не найдете вы шофера, который бы с автомобилем не толковал один на один. Ведь шоферское дело требует, чтобы ты с машиной наедине каждый день не меньше семи часов проводил, а на деле получается не семь, а десять, и редкий человек полсуток молчать способен… А машина! Она тебя везет, она тебе на хлеб-масло зарабатывает, она то хорошо себя ведет, то плохо – как с ней не поговорить?..