– Ну ты дура-дурой! – ахнула Тереса. – Оставить дверь открытой, вот балда! Хоть бы соврала по-умному! Теперь твои старухи припрутся к Конопатой, это без вопроса, и все свалят на меня. Значит, от интерната не отвертеться, отец предупреждал.

– Выпей еще, – говорит тетя Лоренса, – ну вот, будешь спать до утра безо всяких снов.

Самое ужасное, что нельзя все рассказать тете Лоренсе, нельзя объяснить, почему она удрала после обеда от тети Эрнестины и тети Аделы и бродит, бродит по улицам, не зная куда деться. А в голове одно – немедленно покончить с собой, броситься под поезд. Шла и шла, озираясь: вдруг где-то здесь этот человек, вдруг, когда никого не будет, он подойдет и спросит – который час? а может, те голые женщины из альбома тоже ходили по этим улицам, может, тоже удрали из своих домов? Может, тоже боялись тех мужчин в серых шляпах или черных костюмах, как тот тип в переулке, но на картинках сразу много женщин, а она совсем одна, слава Богу, хоть не голая, и никто из женщин, вроде той, в красной тунике, не обнимает ее, не велит лечь, как Тересита или доктор Фонтана.

– Билли Холидей – негритянка и она загубила себя наркотиками, – сказала Тересита, – у нее начались глюки и всякое такое.

– Глюки? А что это?

– Не знаю, что-то страшное, когда кричат, бьются в судорогах. Ой, правда, жарко до невозможности, давай разденемся совсем.

– Не надо совсем. Жарко, но не так чтобы.

– Ты съела слишком много фасоли, – сказала тетя Лоренса, – на ночь нехорошо ни фасоль, ни апельсины.

– А можно вот так, посмотри, – говорит Тересита.

Но почему, почему перед глазами та картина, где по одну сторону узкой улочки деревья, а на другой – приоткрытая дверь первого этажа, и посреди улицы столик с зажженной лампой, днем, когда светло, ну бред собачий! «Да кончай про искусственную руку!», говорит Тереса.