– Ты права, – сказала Ванда, – он очень похож на этих типов из альбома, такой же котелок, очки, ну в точности, только у него рука и вот тогда…

– Да кончай про искусственную руку! Что, так и будешь сидеть? Сама ныла, что жарко, а раздеваться – я одна!

– Мне надо в уборную.

– А, поздравляю – слабительное! У твоих теток крыша поехала… Беги, заодно принесешь льда из кухни. Ой, нет, посмотри сперва, как на меня глядит Ринго, ах ты моя радость, нравится тебе мой животик? Ну-ка прижмись, прелесть моя, вот так, вот так, ой, фотку измяла, все, Лола меня убьет!

Ванда засела в туалете, ей не хотелось возвращаться, да и не бегать же без конца, чертово слабительное! А потом эта Тересита смотрит, будто перед ней так, соплюшка какая-то, и еще посмеивается ехидно, как в прошлый раз, когда показывала ей это. А Ванда, бедная, сама не своя, лицо пылает и хоть ты что, как в тот самый вечер, когда после этого все как-то переменилось, но если по порядку, то сперва тетя Адела разрешила ей побыть у Тереситы до вечера, – ладно, по крайней мере это рядом, у нас тесно, а мне надо принять директрису с завучем, ладно, так и быть, сходи к своей подруге, поиграете вдвоем, но смотри осторожно, оттуда – прямо домой, не вздумайте шляться по улицам с Тересой, ей только дай волю… А после они курили какие-то новые сигареты, которые Тересин отец оставил в ящике письменного стола – с золотым фильтром и запах странный. Вот тогда Тересита и показала ей это, тогда ли – не вспомнить, у них вроде был разговор про альбом, нет, альбом – это, пожалуй, в самом начале лета, в тот день они были в свитерах, Ванда – в желтом, значит, никакое не лето, после не знали о чем говорить, поглядывали друг на друга, смеялись громче обычного, на улицу вышли почти молча и отправились прямо к вокзалу, но в обход, чтоб не мимо Вандиного дома, тетя Эрнестина, она тут же засечет, хоть у нее директриса, хоть кто.