Это произошло в тысяча девятьсот девяносто втором.

А может, даже в тысяча девятьсот девяносто первом.

Во всяком случае – давно.

У входа в дом лежал валун: серый, с черными крапинками, пожелтевший с одной стороны от собачьей мочи. Большой камень, которым, возможно, еще до войны коренастый сторож подпирал створку ворот, когда надо было впустить во двор телегу. Теперь ворота были распахнуты настежь – об их давней неприступности напоминали только обломки ржавых петель, торчащие из каменной ограды на уровне моего плеча. Я разглядывал их, упиваясь уродливой картиной. Тянул время. Мне совсем не хотелось идти дальше. Но повернуть назад было неловко.

Мимо меня все время проходили какие-то люди. Некоторых я знал. Иду-иду, говорил я и продолжал стоять. Еще минутку, вот только докурю. Дурацкая отговорка: там, внутри, курение не могло быть запрещено. Однако люди и впрямь верили и исчезали в темном дворе, не пытаясь меня затащить с собой; а возможно, догадывались, что это всего лишь предлог, и из деликатности не расспрашивали, зачем я здесь стою. Или думали, что я кого-то жду? Пожалуй, так оно и выглядело. Я вздрогнул: этого еще не хватало.

Наконец я решился войти: прямо передо мной – дверь флигеля, крутая лестница, ведущая вниз. Справа – гардероб и туалет, слева – лабиринт залов и бар, поблескивающий посудой, темно-зеленые стены. Юбиляр в светлом костюме – бежевое пятно на фоне окружающих его теней. Гул разговоров, сливающийся с грохотом музыки. В глубине, за колоннами, танцевали: в ритмичных вспышках света я видел чьи-то плечи, головы, взлетающие кверху волосы и руки. Ударник как будто рубил их на части: ритм разрезал воздух и тела, «Герника» в стиле техно. И вот я уже улыбался, похлопывал кого-то по плечу, пожимал кому-то руку. Кто-то протянул мне бокал.

Все шло плохо, неправильно. Все было не так. Что я здесь делаю, думал я, в этой толпе радостных хищников, конкистадоров рынка. Карьера моего друга развела нас: хоть я и презирал в глубине души его way of life