Не нравится вам моя теплица, мастерская, мой извоз? Да ради бога, завтра же следов не будет! Когда же есть бумага, любой чиновник к тебе нагрянет и потребует отчитаться. Ты ему скажешь: да нету ничего! А он скажет: меня не касается, на бумаге есть — и отметки о сворачивания дела не имеется. Будьте любезны! Вот и будешь любезен — и деньгами, и отчетами, и прочей чепухой, отвлекающей от дела. А мечты некоторых о том, что государство скоро устроится как-нибудь с пользой и удобством для честного частника, — это утопия, граждане. Государство, оно не дура (т. е. не дурак… тоже неверно, но как сказать — не дуро, что ли?), оно у нас привыкло, что с частника надо драть, иначе обнаглеет.

Ну ладно. Это мы с вами об этом думаем, Татьяне об этом думать некогда.

Нарезав укропа, лука, петрушки, она набила две объемистые сумки, взвалила их на тележку с большими колесами, плоским настилом и невысокими бортами, похожую на восточную арбу, только меньше, и покатила к навесу в саду, под которым стоял старый-престарый “Москвич”. Прикрепила тележку к машине, села, чтобы ехать. “Москвич” завелся, но тут же заглох. Опять завелся, чихнул пару раз — и заглох навсегда. Татьяна вышла из машины, ударила с досадой по колесу, отцепила тележку и покатила вручную.

Вывезя тележку из калитки, она увидела бомжа.

— Ты здесь?

— Здесь. Здравствуй.

— Прощай, — сказала Татьяна.

Обернулась, крикнула:

— Только попробуй тут у меня что-нибудь — прибью!

9

Татьяна прикатила свой товар на рынок, что располагался на площади возле двух вокзалов: железнодорожного и автобусного.

Рынок был популярен и у жителей города, и у богатых обитателей окрестных коттеджных поселков Мальки, Пыреево и Вощеновка.