Сознание то возвращалось к Леве, то гасло опять. Ему начинали казаться всякие странные вещи. Он помнил отчаянное ржание лошадей, которое резко прекратилось, когда их лошадки, с выкатившимися из орбит яблоками глаз, упали в жесткую колючую траву… И что-то прямо изнутри шептало ему: «Душу! Душу хочу! Твою душ-у-у…»

— Ничего… ничего! Потерпи, Левка! Щас к форту выйдем… доползем. Там нас свои встретят. Ты, конечно, молчи, тебе разговаривать вредно… Лева! Может быть, ты бы сказал чо-то, а? Хреново ведь так ползти одному-то! Чо ты в мочанку-то играешь, а? Хоть бы ругнулся, Лева! — возился возле него Корейкин.

До Левы эти поскуливания Корейкина доходили сквозь плотную холодную пелену, пытавшуюся захватить Левкину сущность. И то, что маленький кривоногий Корейкин тащил его на себе, а Левины ноги мешали поступательному движению, цепляясь за каждую кочку, выворачивая болью суставы, мешало умертвию поглотить Леву с потрохами. Только Лева чувствовал, что всё, хана ему, Леве, как Корейкин его сваливал мешком у ближайшего куста, останавливаясь покурить. Умертвие отступало, но тут же начинало брать власть над остатками сознания Левы, брошенного на землю Корейкиным. В самый последний момент, как правило, Васька с матом начинал взваливать Леву себе на спину. Лева знал, что им необходимо продержаться только до рассвета, не дав умертвию завладеть живой душой. А держался-то он только тем, что Василий, пренебрегая всеми правилами самообороны и личной безопасности, как тряпичную куклу тащил его то на себе, то волоком за руки, то за обе ноги, то, сука, вообще за одну…

Упорный он был, гад. Если бы Лева мог, он бы сам попросил, чтобы этот садист его уже бросил и сматывал манатки подальше от умертвия, пожирающего его душу и плоть…

Не-е, он, конечно, все инструкции заранее прочитал на счет умертвий. Четко все выполнил. Успел. Как только ему эта хрень в душу полезла, так он сразу три раза про себя произнес: «Эльсинор! Элронд! Гондор!» Ни хрена не помогло!