И главное, рожа у него — вылитый Сыроежка, только почему-то на шее шрам глубокий от уха до уха, а на груди — черные дырки. Вот и вся уха, как говорится. Но весело так карты тасует, смеется щербатым ртом!

— Сыроежка, а ты как здесь? Ты же вроде с Плинтусом был?.. Или у меня домик штурмуешь? — протявкал Веретенников.

— Ну, враз и не объяснить, Веретено, — засмеялся Сыроежка. — Ты считаешь, что я — помер, Малкова — что я буду жить вечно, а мне по большому барабану все ваши рассуждения! Я — та сила, которая будет играть в карты на эту землю и все дела!

— Не будешь ты играть в карты на мою землю! — заорала тут Малкова так, что Веретенников хвост поджал.

— Я тебя, Веретено, предупреждал, что эту падлу надо в расход! Все ночи тебе в уши жужжал! Плакат тебе нарочно над дорогой вешал! Так кто ты такой, чтобы веления моего ослушаться? — вдруг встал Сыроежка во весь рост, который, как выяснилось, был у него нешуточным!

Веретенников прижал уши и заскулил, но все же встал перед Малковой, чтобы заслонить ее от страшного Сыроежки. А Малкова вдруг выхватила карты у партнеров Сыроежки, которые сразу оказались просто осиновыми чурбанами, ловко выдернула всю колоду из-под сыроежкинской ноги с когтями, вылезшими из кроссовок, и бросила их в костерок. Тот вспыхнул, погас… и ни костра, ни Сыроежки…

Потом они сидели в овраге и целовались. И Веретенников тогда подумал, что и в кобелиной жизни есть свои прелести…

Очнулись они утром второго дня ближе к вечеру, у родной батареи, скованные одной цепью. Друг на друга смотреть стенялися. Поэтому Малкова отковалась от Веретенникова и, запахнув халат, принялась собираться домой. Веретенников загрустил, но понимал, что и так задержал Малкову лишнего.