– Ну что, друг ситный, мать твою так, не пора ли нам по маленькой дернуть?

– А может, и пора, – соглашался Дымшиц, севший под занавес перестройки в кресло исполнительного директора концерна «Росвидео». – Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит…

– Запоя, – уточняла Вера Степановна.

– У тебя, Вера Степановна, что ни слово, то золото… Стало быть, в пятницу у нас Лихоборский торговый дом. Я записываю: девятнадцать ноль-ноль, ЛТД…

– Ты мне, Дымшиц, фирму не марай, пиши лучше ЛТП, все там будем. И жену предупреди, чтоб потом не звонила по двадцать раз, не дергала. Нех… дергать людей, когда они отдыхают, верно я говорю? Это тоже запиши в свою книжицу, друг любезный…

Анжелку она с годами как-то перестала стесняться совсем, полагая, что у дочери было время свыкнуться с ее образом жизни, это во-первых, а во-вторых дите подрастало и нуждалось в каких-то опекунах, покровителях, в каком-то обществе, а лучшего общества, чем общество Дымшица, у Веры Степановны просто не было. Разумеется, она понимала, что покровительство лихого друга, цыганистого чуда-юда в отношении взрослой дочери может зайти куда как далеко, но и на этот счет у нее имелись некоторые соображения, о которых мы расскажем позднее. Что до самого Тимофея Михайловича, то он давно разглядел вокруг Анжелки облако прохладного лунного света, в котором она жила, как гомункулус в колбе, и наблюдал это явление с нарастающим воодушевлением звездочета, открывшего приближающуюся к Земле комету. Даже сам факт, что Верка-усатая могла произвести на свет нечто застенчивое и длинноногое, казался невероятно трогательным и требовал отдельного осмысления – но и без околичностей достаточно было взглянуть разок на Анжелкину фильмотеку, на все то, что натаскало в свою каморку это молчаливое белобрысое создание, на всех этих Антониони пополам с Анжеликами, Бунюэля, мирно соседствующего с Томом и Джерри, Тарковского, круто поперченного восставшими из ада, чтобы почуять изумительный дух окрошки, настоянной на нежных девичьих мозгах неразговорчивой троечницы.