Он вникал – его вникали – во все детали ремонта, он знал все на свете и всю Москву, на слух определил эпоху Реставрации в ее арбатских задумках и устроил консультацию у знакомой дизайнерши, наскоро отшлифовавшей оба проекта – но вникал вполуха, вслушиваясь главным образом в журчание телодвижений, в загадочные русалочьи плески, шорохи, глюки. То, что у нее было водицей, у него было кровью, и кровь прибоем обрушивалась на сердце, заглушая нежный Анжелкин щебет. Где-то в конце апреля он не выдержал и признался:

– Нам нужно срочно встретиться и что-то сделать друг с другом, иначе у меня вышибет пробки.

– Ну вот, – огорчилась Анжелка. – Я ему про паркет, а он про пробки… Так нельзя, Тима, ты должен взять себя в руки.

– В каком смысле?

Она рассмеялась.

– А у тебя бывают такие причуды? – спросил Тимофей Михайлович.

Она опять рассмеялась, словно взяла тайм-аут.

– Я, Тим, вообще не балуюсь этим делом. По молодости, конечно, пробовала экспериментировать, но ничего такого, как в кино, не получалось. В жизни все по-другому или я немного другая, даже не знаю.

– Вот и я думаю, что ты русалка, а ниже попы у тебя хвост.

– Вот уж фигушки, – всплеснув коленями, сказала Анжелка. – На хвост это не похоже.

– Хотел бы я знать, на что это похоже…

– Вообще-то это похоже на дивные стройные ножки, которые не умещаются в ванне.

– А между ножками?

Опять зажурчала вода, дразня рисунком движения.

– … между ножками очень странная штучка. Такая серьезная – или хмурая или даже угрюмая, вот. Такая ископаемая. Похожа на устрицу, только без раковины. На моллюска со дна самого соленого на Земле моря. И оттуда, из этого рудимента, выглядывает сырое мясо. Это я, только без кожи. Как без одежды. Единственное место, откуда выглядывает моя сущность. А у вас такого нет.

– Нам слабо, – сказал обалдевший Дымшиц.

– Нам тоже непросто, особенно если все время об этом думать. Трудно быть современной деловой женщиной, когда между ног у тебя такой ископаемый рудимент. Ой… А вокруг шевелятся волосы, совсем как водоросли…