– Ну, все равно, – объявила Джесси, – я голодная, так что bon appètit.

Общество отозвалось нестройным, беззаботным хором, хлебная корзинка поплыла по кругу, бокалы с вином приятно зазвенели в тихом, пахнущем мелом воздухе раннего вечера. От увитой плющом террасы дома простирался пологий травянистый склон, который плавно переходил в ровное кукурузное поле; кукуруза здесь вымахала почти в высоту дома. За кукурузой виднелись изъеденные временем и превращенные в меловую пыль обнажения пластов известняка, а за ними снова громоздились холмы. Сумерки приобрели лиловатый оттенок, и белые холмы выступали из мглы, как будто слабо освещенные надгробия. Последний свет закатного неба, задержавшийся на башне голубятни и на надворных постройках преобразованной фермерской усадьбы, приносил с собой илистые и смутно наркотические запахи реки Ло, протекающей поблизости. При этом освещении стакан вина, поднятый для тоста, выглядел красно-синим, а блестящее столовое серебро отражало свет, как поверхность ртути. И если бы за известковыми холмами таился некий соглядатай, он увидел бы лишь сияние свечей, силящееся сдержать натиск подступающей тьмы, – круг света, под защитой которого пятеро взрослых и двое детей склонились над обеденным столом.

– Я расслабился! – объявил Мэтт. – Чувствую, что расслабился.

– Это же только второй день, – заметила Крис-си. – Не стоит чересчур расслабляться.

– Уж лучше расслабиться во второй день, чем в предпоследний, – заметила Сабина.

– Это очевидно. – Джеймс снова наполнил стакан. – Вечно ты провозглашаешь очевидное.

– Мог бы и другим вина налить, прежде чем себе подливать. – Сабина взглянула на Крисси. – Мой муж предпочел бы целую неделю просидеть молча, если не может изречь что-нибудь ослепительно оригинальное.

– А мне иногда хочется, чтобы Мэтт помолчал недельку.

– Хватит спорить, дети, – сказала Рейчел, у которой не имелось постоянного партнера для препирательств.