Этих рабочих находили поштучно, переучивали и снова учили. Посылали за границу стажироваться в иностранные фирмы. Иных обучали иностранным языкам и показывали мировые салоны. Иных проводили по мировым лабораториям и сажали в аудиториях университетов. Прививали не просто трудовые уменья, а чувство своей уникальности, причастность к высшим задачам. Ратникову казалось, что у них появилась особое восприятие красоты, особое чувство достоинства, делающие их рабочей аристократией, для которой больше невозможны низменные инстинкты и цели. Потребление уступило место познанию, алчность — стремлению к совершенству.

Он подошел к рабочему, который извлек из-под прозрачного колпака обработанную лопатку. Сменил ее другой, окунув в золотистый раствор электролита. Был готов включить электрод. Обработанная лопатка напоминала перламутровую ракушку, отшлифованную океанской волной. Электрод являл собой тончайшую проволоку, в недрах которой были проточены два микроскопических канала. Сквозь один текла охлаждающая жидкость, сквозь другой, после удара плазмы, удалялись из лопатки вырванные молекулы. Рабочий был молод, с пухлыми свежими губами, серыми, слегка навыкат глазами, в которых переливались отсветы цеха. Ратников помнил его имя — Иван Столешников, ибо сам выбрал его из выпускников училища. Подкупили наивные пытливые вопросы, неиспорченный ранними пороками облик.

— Здравствуй, Ваня. Как жизнь молодая?

— Работаю, Юрий Данилович.

— Зарабатываешь?

— На жизнь хватает.

— Машину купил?

— Взял в кредит.

— Женился?

— Пока еще нет.

— Что, в Рябинске невест не хватает?

— Куда торопиться.

— Не жалеешь, что пошел на завод? А ведь хотел в автосервис идти.

— Там они отвертками и ключами шуруют, а у меня здесь «сименс».

— Нравится станок?