Пока Иуда говорил, Иоанн глядел ему в глаза так, как умеют только хорошие врачи и маленькие дети. Но стоило Иуде замолчать, как Иоанн его ласково и неожиданно спросил:

— А Марию ты зачем упрекнул, Иуда?

Иуда сразу опустил глаза и ничего не ответил.

— Какую Марию? Когда? — не понял Филипп и сперва развернулся всем телом к Иоанну, а затем — к Иуде.

Тут снизу донеслось сначала женское пение, а следом за ним раздраженный мужской голос.

Трое сидевших под маслиной посмотрели вниз по склону горы и увидели, что паломники уже закончили строительство шалаша, что женщина теперь поет, а мужчина упрекает ее в праздности и требует от нее ужина. Лишь некоторые слова достигали вершины горы, но их было вполне достаточно, чтобы понять, что происходит.

— Я не упрекал ее, — сказал Иуда, не отрывая взгляда от долины. — Я просто сказал, что масло это можно было продать за большие деньги, а деньги раздать нищим.

— Вы о Марии Клеоповой говорите? Которая вчера помазала Учителя? — стал догадываться Филипп, но на него не обращали внимания.

— А ты что, не помнишь, как было дело? — лукаво улыбнувшись, спросил Нуда, по-прежнему не глядя на Иоанна. — Ты же присутствовал и сам видел… Когда Мария появилась с сосудом, то первой на нее рассердилась Магдалина. Она сразу догадалась, зачем Мария выходила и зачем вернулась с сосудом. Черная Мария Магдалина даже руку протянула, чтобы посмотреть, какой сосуд принесла белая Мария Клеопова и какая на нем этикетка. Но та отшатнулась в сторону, направилась к Иисусу и, встав перед ним на колени, стала лить ему на голову масло и гладить волосы, втирая в них нард… И тут Симон Прокаженный, который возлежал рядом с Иисусом, довольно громко спросил: «Зачем, сестра? Я ведь уже помазал Его, когда Он входил в дом».