Впечатление от мальчика мне запомнилось куда больше, чем его внешний вид (потом все станет понятнее), меж тем, впечатление от женщины размылось, но зато я прекрасно помню ее фигуру, лицо, женщина так и стоит передо мной – тоненькая, стройная (два неверных слова для ее словесного портрета), в меховом манто, почти черном, почти длинном и почти великолепном. Весь ветер воскресного утра растрепал золотистые волосы (он стих и было тепло), которые прикрывали ее белое хмурящееся лицо (еще два неточных слова). И в этой путанице волос – черные глаза, перед которыми целый мир стоит навытяжку, один-одинешенек. Не глаза, а два коршуна, что камнем бросаются к добыче, не глаза, два прыжка в бездну, два высверка зеленой тины.

Справедливости ради отметим, что паренек был вполне прилично одет; правда, желтые кожаные перчатки, наверняка, выпросил у брата, скорее всего, студента юридического факультета или факультета общественных наук; очень уж забавно торчали пальцы перчаток из кармана куртки. Довольно долго мне не удавалось разглядеть его лица, я видел лишь неясные контуры профиля, отнюдь не глупого – испуганный птенец, ангел с картины Фра Филиппо

А дома (это мог быть вполне респектабельный дом, обед ровно в час, на стенах пейзажи в романтической манере, полутемная прихожая и в углу, возле двери, – подставка из красного дерева для зонтов) нудно дождило время в бесконечных проповедях: главное – хорошо учиться, не огорчать маму, брать пример с папы, писать вовремя тетушке в Авиньон. Вот почему в пятнадцать лет все улицы, вся река – это его пространство (и ни гроша!), вот почему так влечет город, полный тайн, город, где свои меты на дверях, где ощетинившийся дыбом кот, где кулек жареного картофеля за тридцать франков, где вдруг порнографический журнальчик, сложенный вчетверо. И одиночество, словно пустота в кармане, и нежданно радостные встречи, и тяга ко всему неизведанному, что светится великой любовью, высвобождением, которое сродни ветру и уличным просторам.