— Но я должен…

— Да погодите минутку. Вы скажите лучше — это действительно ваша повесть? Вы ее написали?

У С. потемнело в глазах. Ничего не видя перед собой, он оттолкнул восточного человека и почти побежал вслед за Беляковыми. И догнал было, но дверь их комнаты захлопнулась перед самым его носом.

Тогда он остановился, опомнился и пошел к себе.

* * *

А что было делать у себя в комнате — непонятно.

Снять пиджак. Как-то в нем стало тесно.

Налить воды из графина. Нет, слишком дрожат руки.

Сесть за стол. Колени подогнулись сами.

А что делать за столом? Ни читать, ни писать невозможно.

Лечь спать — тем более, да и рано.

Писатель знал, конечно, что надо было сделать — надо было немедленно идти к Белякову и выяснить, объяснить, объясниться…

И забрать свою книжку.

Свою?

Руки писателя, бессмысленно перекладывавшие бумаги на столе, задрожали еще сильнее.

Он попробовал вспомнить, как писал эту книжку. В каком году это было — он помнил, во всяком случае, Миша ведь говорил за столом, когда она издана. О чем эта книжка — тоже приблизительно помнил, поскольку лет пятнадцать назад перечитывал ее. Потом, правда, вообще о ней не думал. Но вот как он ее писал?

Это не вспоминалось совсем.

А ведь в прошлый раз, когда перечитывал, еще вспоминалось. Помнит сейчас, что в прошлый раз помнил — но что? Где он сидел, когда писал, за каким столом, в какой комнате? Как придумывал характеры, повороты действия? Какие мучения испытывал? Что хотел сказать своим писанием? Темный провал. Ничего. Словно это был не он. Словно и не было этого вообще.

Сон какой-то скверный, наваждение, гипноз, что ли.

Тем более следовало идти к Белякову. Взять книжку в руки — и все вспомнится.

И все будет как прежде.

Идти немедленно. А то ведь… а то ведь и жить невозможно.