— Не именно вас, а такого, как вы! И дождалась. Чего уж тут было раздумывать? Я странная?

— Да. Но и я странноват. Вчера, например, чтобы отвлечься от пустых мыслей, стал перечитывать стихи. Они были хороши. Однако знаки препинания стояли в строках как-то несуразно. Послушайте сами:

В пестрой сетке гамака? Кто сегодня мне приснится Жизнь по-новому легка… Пруд лениво серебрится, Муравьиное шоссе. На стволе корявой ели В разметавшейся косе, Сухо пахнут иммортели Словно синее стекло; Надо мною свод воздушный, Солнце руки обожгло, Жарко веет ветер душный.

— Красиво.

— Но знаки препинания! Я не мог понять, в чем дело — стихи этой поэтессы всегда совершенны! И вдруг обнаружил, что читал их с конца к началу. На самом деле всё вот как:

Жарко веет ветер душный, Солнце руки обожгло, Надо мною свод воздушный, Словно синее стекло; Сухо пахнут иммортели В разметавшейся косе, На стволе корявой ели Муравьиное шоссе. Пруд лениво серебрится, Жизнь по-новому легка… Кто сегодня мне приснится В пестрой сетке гамака?

Но как легко, оказывается, переиначить это совершенство!

— Отчего же?

— Оттого что переиначивал дилетант. Поэт — а в нашем случае превосходная поэтесса! — чувствует отзвучья подсознания как непосредственно ощущаемое и видит мизансцену вдохновения готовой. Несочиненное еще стихотворение как бы уже появилось. Остается только внутри себя до него докопаться, зарифмовать, установить иерархию слов и строф, а также запятых и тире — поэты любят тире…

— Почему?

— За горизонтальность и протяженность. Тире продолговато, как вы в постели, моя красавица…