На безрыбье, для пьяных корпоративных вечеринок — он еще туда-сюда… У нас даже президент для такой роли не годится. Хлипкий какой-то и ненадежный. Обыкновенный, одним словом. Только на лыжах с горок кататься умеет. А в наше тяжелое время — это, согласись, неактуально. Так, блин, и ждешь от него очередного подарочка… Да-а… Если бы у меня среди этих плюгашей был подходящий мужик на примете — я бы каждый день Новогоднюю ночь отмечала! Собирала бы я тогда деньги на венки и подарки, как же! Кукиш вам всем с маслицем! Я бы тогда даже разорилась в дупель и купила бы себе… пеньюар!»

Подруги еще немного помолчали, думая об одном и том же. Потом они вздохнули и, смирившись с непостижимым устройством бытия, принялись напяливать на себя выброшенное Зинаидой барахло.

…В самую последнюю очередь Пысюк надела клочковатую бороду с усами и очки, обнаруженные в кармане кафтана. Не оборачиваясь, она строго сказала Жариковой: «Ксения, прекрати это свинство немедленно!», поскольку зеркало заднего вида показало ей вполне прогнозируемую картину: Жарикова пыталась надеть огромный чужой бюстгальтер поверх беленького балахона Снегурки.

— Это все равно не твой размер, — утешила она Жарикову, у которой от ее окрика немедленно задрожали губы и выступили слезы.

А между тем накатывали ранние зимние сумерки. Включив ближний свет, Пысюк, наконец, начала выворачивать с злополучного Витькиного двора. Вдруг при полном штиле с серого неба посыпались крупные, мохнатые снежинки, покрывая слякотную дорогу, грязные дворы и голые, ободранные деревья.

— Вот это я понимаю! Новый год! — с удовлетворением крякнула Пысюк в бороду. — Так и надо! «Все белым-бело вокруг!» — процитировала она неожиданно и, вспомнив что-то, даже притормозила. — Ксюха! Я же ни одного стишка не знаю, ни одной загадки! Помню только похабное… Зима, крестьянин, торжествуя, надел пимы на кончик… этого самого, короче. Как мы детей-то поздравлять будем?