Он тихо кемарил, опершись на автомат, и слова доносились как бы сквозь дымовую завесу.

– Да, можно отсюда уйти. Поставить каменный глухой забор и оставить их тухнуть в собственном соку. Можно. Но не забывайте про сотни тысяч наших соотечественников, которые живут на этой земле, которые построили здесь заводы и дома, которые жали здесь хлеб и растили детей, и которые оказались на положении рабов. К ним теперь относятся хуже чем к животным. И у них надежда только на вас. Мы не воюем с народом, мы уничтожаем бандитов, выродков, не имеющих национальности…

В следующий раз он увидел капитана только мертвым. Перебитые ноги, связанные за спиной руки, выпученные глаза, забитый черным влажным дерном рот. Лейтенант стоял рядом на коленях и бесконечно повторял:

– Танечке-то сказать, Танечке…

«Они все же заткнули ему рот…» – мелькнула мысль, и вдруг внезапно сухая и плотная как бетон пыльная земля вздыбилась огненно-серым столбом. Его сбило с ног, а вокруг вырастали и вырастали упругие фонтаны разрывов, приближались и удалялись, играя, как кошка с мышью, а в голове билась пойманной рыбкой только одно: «Когда же мой…»

Борисов открыл глаза и долго смотрел в белый потолок, переминая в душе ужас от танцующей рядом смерти. Откуда этот сон заполз в его сознание? Из вечерних новостей? Из американских боевиков? Хорошо хоть его самого миновала чаша сия, и свои два года он мирно валял дурака сперва в учебке, а потом в роте охраны. Вообще-то, конечно, валять дурака при двух тревогах в неделю и ежедневной игре в войну – это он загнул, но тренировки и тревоги все-таки не ставят на грань жизни и смерти.