И вот он поставил торт на стул рядом с кухонным столом и стал его срисовывать, а потом почему-то бросил, встал и вышел в садик, где стал возиться с тюльпанами. Он посадил их осенью, а сейчас появились всходы. Затем он стал искать почти новый бейсбольный мяч, засунутый куда-то прошлым летом… Он был уверен — хотя руку на отсечение не дал бы, — что лежит, голубчик, в подвале, в картонном ящике со старьем. До дна ящика он так и не добрался — все время отвлекали новые находки — он и думать забыл, что они могут быть здесь. Спускаясь в подвал с наружного входа под задним крыльцом, он заметил, что грушевое деревце, посаженное им два года назад, кажется, начало цвести — на одной из тоненьких веточек появился цветок. Он страшно обрадовался и почувствовал гордость победителя. За деревце он заплатил тридцать пять центов и еще тридцать — за яблоньку, которую посадил на таком расстоянии от груши, чтобы в один прекрасный день повесить между ними гамак. Сейчас, конечно, они еще слишком маленькие, но, может быть, через год будут как раз. Ему нравилось смотреть на эта деревца — ведь это он их посадил, — и он чувствовал, что они каким-то образом чувствуют его взгляд, и даже был уверен, что они тоже смотрят на него.

Задний двор заканчивался трехметровым деревянным забором, за которым находилась площадка, где по воскресеньям играли в бейсбол дворовые и полулюбительские команды-такие, как «Дом Давида» и «Черные Янки». В одной из них играл Сэтчел Пейдж — за ним бежала слава одного из лучших подающих страны, и только его черная кожа не пускала его в высшие бейсбольные лиги. Все игроки «Дома Давида» завели себе длинные бороды — он никак не мог понять, зачем это им было надо, — может, они были правоверными евреями, хотя на таких похожи не были. Иногда после неудачного дальнего броска мяч оказывался в их дворе — именно такой вот мяч ему и вздумалось искать сейчас, когда на дворе была весна и стало тепло.