Я торопливо открыл окошко, выбрался на волю и босиком побежал по мокрой и холодной от росы траве в сад. Высокая трава щекотала мне коленки; пятки и пальцы на ногах озябли; холодок пробегал по спине. Я всё жмурился, глядя на сверкающую вокруг, на листьях и лепестках, росу, на невиданной синевы небо… Так вот он какой, Хотин! Не то что наша хмурая, пасмурная Вильна.

В саду, забрызганные с ног до головы росой, стояли деревья. Я таких никогда не видел. В Вильне на деревьях росли только листья. А здесь на деревьях росли румяные яблоки, настоящие, тяжёлые на вид, точно гирьки, груши и огромные тёмно-синие сливы, подёрнутые паром, словно кто-то ночью дышал на них.

Кто же ночью бродил по саду и дышал на сливы?

Я уж не помню, как я забрался на дерево. Помню только, что сорвал сливу и впился зубами в её сочную мякоть.

Вдруг я сквозь щебет, свист и пение птиц услышал знакомый тревожный голос:

— Яша-а-а!.. Яшуня-а-а!..

Я сижу на дереве, лакомлюсь сливами, не отвечаю. А мама всё зовёт:

— Яшу-у-у!..

Кое-как я спустился с шершавого дерева, вышел из сада и, придерживая в подоле рубашки несколько слив, остановился у плетня. Мама всплеснула руками и кинулась ко мне:

— Босой! С ума сошёл! Простудишься!

Она схватила меня на руки и потащила в дом. А я, обняв её одной рукой за шею, другой рукой совал ей в рот большую сливину и приговаривал:

— Это тебе… На, Вера, кушай… А это — папе.

Она отворачивалась, мотала головой:

— Пусти, дурачок, после, после…

Дома она уложила меня на корзину, закутала в одеяло.

А папа покосился на меня и сердитым голосом сказал:

— Ну-ка, Вера, подай ремень!

Этого я не ожидал. А я ещё хотел подарить ему самую большую сливу! Я обиделся, повернулся к стене и заплакал, и плакал довольно долго. Потом папа не выдержал, подсел ко мне на корзину, похлопал меня по спине и сказал: