Щербаков увидел крест на шиферной крыше.

– Там тоже церковь?

– Ну да.

– Спасибо.

Еще раз, по диагонали, он пересек двор, поднялся по ступенькам.

Из полумрака, волоча по полу мокрую тряпку, на него задом надвигалась женщина. Смутно, по золотистым и бронзовым бликам, угадывались впереди иконы, в глубине темнел алтарь.

– Извините, – позвал он. – Мне бы панихиду заказать.

Голос его гулко покатился по храму.

Женщина быстро разогнулась. Одной рукой вывесила мокрую тряпку над ведром, чтобы не капало на пол, другой быстро поправила сбившийся платок. Не оборачиваясь, сказала:

– Подождите пока. Нет никого.

Он отошел немного в сторонку от этого большого дома, который тоже оказался церковью, поставил пакет под ноги и закурил. Успокоился: значит, не опоздал.

Ягоды калины в инее, будто в сахаре. Щербаков дотянулся до грозди и осторожно зажал одну в щепотке пальцев. Скоро между пальцев стало мокро. Он убрал руку. В посахаренной инеем грозди появилась блестящая ярко-красная ягода.

Где-то недалеко и как-то вдруг загудел двигатель приближающегося автобуса. «ПАЗик» с черными полосами вдоль бортов вынырнул из-за сторожки, плавно въехал во двор. Щербаков зачем-то сорвал «свою» ягоду, сунул в карман.

Автобус одним широким виражом развернулся посреди двора и стал сдавать задним ходом к церкви, возле которой стоял Щербаков. Водитель затормозил ровно в тот момент, когда заднее колесо коснулось нижней ступеньки, а выхлопная труба прошла над верхней. Тут же распахнулась единственная пассажирская дверь, и двигатель замолк.

Щербаков услышал, как водитель протопал к зависшей над ступенями корме автобуса, как вручную открылись разбитые, судя по хрусту и скрежету, задние дверцы.

Потом водитель, низенький и как-то младенчески, нежно щекастый, взбежал к дверям церкви, распахнул их двумя энергичными рывками, и уже совсем другим, плавным жестом человека, исполнившего все, что от него ждали, извлек из внутреннего кармана сигареты.