– Нет… не знаю. Все это как-то чересчур. Он все делает нарочито. Вы бы видели, как он молится.

– Откуда ты знаешь, как он молится?

– Он мне показывает. Каждое утро он встает на колени и падает ниц на кровать, лицом в одеяло, руки раскинуты в стороны. – Орсон продемонстрировал.

– Боже праведный, – сказал Доусон. – Здорово! Прямо Средневековье. Нет, еще чище – Контрреформация.

– Я хочу сказать, – произнес Орсон, морщась от осознания того, насколько основательно он предает Хаба, – я тоже молюсь, но я не делаю это напоказ.

По лицу Доусона пробежала и исчезла тень.

– Он святой, – сказал Керн.

– Ничего подобного, – сказал Орсон. – У него никакого интеллекта. Я прохожу с ним начальный курс химии, в математике он разбирается хуже ребенка. А эти книги на греческом, которые он держит у себя на столе, они потому потрепанные, что он купил их у букиниста уже подержанными.

– Святым не нужен интеллект, – сказал Керн. – Святым нужна энергия. У Хаба она есть.

– Посмотри, как он борется, – сказал Доусон.

– Сомневаюсь, что уж очень хорошо, – сказал Орсон. – Его даже не приняли в команду первокурсников. Мы еще не слышали, как он играет на пианино, наверняка кошмар!

– Ты, кажется, упускаешь главное, – сказал Керн, жмурясь, – сущность Хаба.

– Я отлично знаю, что он собой представляет, – сказал Орсон, – а сущность его – в притворстве. Все это его вегетарианство и любовь к голодающим индусам… на самом деле он холодный, расчетливый сукин сын, самый бессердечный тип, другого такого еще поискать!

– Вряд ли Орсон так думает. А ты как считаешь? – спросил Керн Доусона.

– Нет, – ответил Доусон, и его щенячья улыбка развеяла сумрак с его лица. – Орсон-Пастырь так не думает.

Керн прищурился:

– Орсон-Пастырь или Орсон-Пластырь?

– Я думаю, дело в Хабе, – сказал Доусон, – в Хабе есть изюминка.

– Или – оскоминка, – добавил Керн, и они расхохотались.