И вот тогда, сев за тот же угловой столик и вертя в руках карту-меню, думая, что заказать себе, а что — жене и дочери, я понял, что за этим столиком вполне можно писать и те самые записки под названием «Средиземноморский роман», за которые я сел полтора месяца спустя совсем в другом месте.
Хотя на самом деле я пишу их в Бланесе, за столиком ресторанчика «Mar Vent». Мануэль только что принес мне еще один cаfe solo и несет двум испанкам за соседний столик паэлью, причем, из черного риса, черный рис, какой-то зеленоватый соус и ярко-красные креветки, выложенные поверх риса ровными геометрическими рядками.
— Жарко, — говорит мне Мануэль.
— So hot! — соглашаюсь я и делаю первый глоток обжигающего и по-настоящему крепкого эспрессо.
8
Я встретил его на набережной,
он толкал перед собой тележку с кислородным аппаратом,
вот только дышал через нос, а не через рот,
странный аквалангист, так и не добравшийся до моря.
Рядом с ним — жена, некрасивая, в шортах, с обесцвеченными волосами…
Они жили в нашем отеле, мы приехали — они уже были,
мы уезжали — они оставались…
Неужели она привезла его сюда умирать?
9
Между прочим, кофе для меня — немаловажная часть как моего же средиземноморского романа, так и всей науки психогеографии в целом.
Ведь если кофе это и не смысл, то во многом — стиль жизни.
И в той парадигме Запад — Восток, читай: Бланес — Яффа или Акко, кофе занимает одно из системообразующих мест, хотя пристрастился я к нему ни там, ни там, то есть начал пить кофе ни на Западе и ни на Востоке, а между, в щели, в утробе, вне пределов как западной, так и восточной цивилизаций, и страсть моя к кофе столь же малообъяснима на первый взгляд, как и вообще пристрастие к иным географическим точкам.