Все, естественно, испугались, заахали, зашептались по углам: кто да что, что, мол, за птица, но Попенков цыкнул тут на них, подпрыгнул (немного странно, что подпрыгнул он вместе с сапогами), сорвал древнегреческую амфору, брякнул ее об пол вдрызг, и, вернувшись в нишу, заявил:
— Вот вам ваша презренная грязная 'мечта, ничего в ней нет, кроме дохлых мух и полудохлых пауков, а окурок я докурю, «Герцеговина Флор» на полу не валяется. Ясно теперь, кто здесь хозяин?
С этими словами он выпрыгнул из ботфортов, подобрал окурок и добрый час еще дымил им, лежа в раскладушке.
Все замолчали и застыли уже на веки вечные до его конкретных указаний, и лишь орнамент, подхалимски змеясь, пытался подползти и лизнуть его в ногу в знак благодарности за расправу над амфорой. Попенков же отталкивал его пяткой, не допускал к себе.
Утром первая спустилась вниз Мария Самопалова, направилась она в артель сдавать продукцию.
— Вот тебе на, — сказала она, увидев расколотую амфору. Подумав, ахнула.
— Износ шнура, Мария Тимофеевна, ничего не поделаешь, время съедает даже прочный металл, — философски заметил Попенков.
— А ведь так-то она могла и мне на голову угодить, — прикинула Мария.
— По теории вероятности вполне, — согласился Попенков.
— Да ведь и Льва Устиновича могла прихлопнуть, — зажмурилась Мария.
— Вполне, вполне, — закивал Попенков. — Представляете, был Лев Устинович и нету его.
— Да ведь и Николаю Николаевичу могла бы на темечко хлопнуться…