Полицейский мрачно выслушал жертву хулиганства и гомонящих соседей.

Поглядел на нас, мы подавленно молчали, лишь Леонид пробормотал:

– А чего он тут… – и все, тоже умолк.

Полицейский был, видать, опытный служака, ему было достаточно лишь этих трех недовольных, судя по интонации, русских слов. Он тут же забрал лысого немца и увел с собой. Уж не знаю, отпустил ли он его на улице или доставил в полицию. А мы остались досматривать фильм.

Но почему-то радости победы у нас не было.

Вокруг захлопали откидные сиденья, и все соседи спереди, сзади и с боков ушли от нас подальше, на свободные места. Любопытно, что никто, протестуя, не покинул зал. Уплачено.

Мы сидели точно изгои, и я зачем-то спросил Леонида:

– Что ты полицейскому хотел сказать?

– Я? – переспросил он. – А-а. Я хотел сказать: чего тот хрыч передо мной лысиной маячит, экран закрывает?.. – бодрился он.

Этот случай стал мне потом уроком на всю жизнь. Я позже понял, что можно бить кого-то, даже сильно бить, но унижать никого нельзя, просто недостойно.

После кинотеатра все и началось. Нам преградила путь в переулке компания немецких мальчишек, человек шесть нашего возраста. Наверно, они тоже сидели в зале, но мы их не заметили. Хорошо, что с нами была переводчица Зинка, которая привычно увязалась за нами и в кино.

– Его зовут Эрвин, – представила она их рыжеватого худого заводилу со злыми глазами.

– Ну и что? – усмехнулся Леонид. И мы, его соратники, тоже гордо усмехнулись.

– Они объявляют вам… нам, – поправилась она, вновь переводя, – войну. Это ты его папашу разобидел, – добавила она уже от себя.

Нашла, называется, словечко!

Жизнь становилась опасной, но странно интересной. Короче, нас вызывали назавтра на бой за городом, где в поле еще остались немецкие окопы.