— Кого лешак несет?

— Открой, Даш, я это, — приникнув к окну, сказал Степан. Зажглась лампа, протопали тяжелые шаги: это Левка пошел открывать дверь.

Сунул Степану ладонь:

— Здорово! Чего ночами колобродишь? Да не стой, не топчись, проходи давай!

Степан зашел, сел на лавке в кухне. Левка принес из горницы лампу, встал у порога — хмурый, косматый.

— Но? Чего приперся? Дело есть, что ли?

Степка глянул на брата, на огромную, в полстены, тень его и испугался. «Скажу теперь, а он — брякнет, и — готово дело!» — подумал он. Однако пересилил себя:

— Слышь, Лев, это… в комсомольскую ячейку нас вызывали.

— Кого это — нас? — буркнул брат.

— Да кого — комсомольцев, кого еще!

— Н-ну… и что? — насторожился брат.

— Спрашивали: кто, мол, из родни у белых служил, то, се…

Дыхание Левкино пресеклось.

— Н-ну и… что ты наделал, вражина!? — заревел он.

Проснулись ребята на полатях — завозились, захныкали. Вбежала Дарья:

— Что, что?

Левка отшвырнул ее обратно в комнату::

— Пшла отсель! — Двинулся на брата: — Выйдем-ко давай на крыльцо…

На улице он обмяк, притих. Сел на ступеньки, закурил. Курил жадно, с присвистом. Спросил почти шепотом:

— Донес, значит? Спасибо, братан…

— Не за что, — так же тихо ответил Степан. — Не теперь, так потом бы… Лучше уж теперь, пока робята не выросли.

— Робя-ата… — передразнил Левка. — А ты думал ли о них, когда хлебало супротив родного брата разевал?

— Думал, как же. И для них, и для тебя же лучше будет. Такое время стоит: ни мне, ни тебе, ни им без чести никак нельзя.