– Как же это произошло?

– Э-э, всего не расскажешь.

– Вы хоть пенсию получаете?

– Нет.

– Почему?

– Говорят, не за что.

– Кто говорит?

– Тарарышкин, председатель рика. Стажу, мол, рабочего не хватает.

– А колхоз?

– Колхоз у нас слабый. На трудодни нечего платить, не то что пенсии.

– Пусть платят как беспризорной!

– Тарарышкин говорит – на беспризорных у нас лимит. Жди, говорит, очереди.

– Что же вам предлагают?

– Иди в богадельню! А не хочешь – жди, когда государство установит пенсию колхозникам.

– Почему же в дом инвалидов не идете?

– Там от безделья да от тоски помрешь. А тут сама себе хозяйка.

Логика была, что называется, каменной – не сдвинешь. И я отступил.

– Кем же вы числитесь: рабочей, служащей, колхозницей?

– А никем.

– Документы хоть какие-нибудь сохранились?

– Да какие документы! От партии отказ получила. Трудовых книжек тогда еще не было. Вон, справка лежит, что в тюрьме отсидела. – Она выдвинула из стола грубо сколоченный ящик, достала маленький тряпичный сверток, подала мне. – Вот.

Я развернул тряпку. В ней и в самом деле хранилась справка, выданная Н-ским УРом, что гражданка Прошкина действительно отбывала срок заключения. Да две картонных желтеньких книжечки – одна с красным крестиком на обложке, вторая с крупной надписью – МОПР. Обе книжечки выписаны были на Прошкину еще в 1928 году, на разворотах были наклеены крошечные марки – уплата взносов. Да еще было в сверточке направление от райземотдела, выданное в июне 1931 года. В нем написано, что работник женсектора Прошкина Анна Ивановна направляется в село Еремеевку с рекомендацией председателем колхоза.

– Как вы сохранили все это?

– А тетка твоя сохранила. Когда меня держали под следствием, она ко мне ходила, передачи приносила. Я и передала ей эти бумаги. А возвратилась – первым делом к ней. Разве она не рассказывала тебе?