Бабка смекнула — неладно дело. Однако никакого страха не выказала, а только насупилась:

— Сам тиф всемирнай! Кто ты — лекарь или кто?

— Я есгь доктор! — не без гордости отрекомендовался пришлый. — Доктор Кушке.

— Коновал ты, а не доктор, коли простуду от тифа отличить не умеешь, — буркнула бабка.

Не понравились Кушке такие слова, и он замахнулся на бабку. Она смерила его презрительным взглядом с высоты печки и выкрикнула:

— Но-но, не больно рукам волю давай, а то я возьму рогач да рогачом-то по башке и налажу. У меня хозяин поширше тебя костью был и нравом лютой, да и то пальцем не трагивал.

Кушке опять повысил голос, однако замахиваться уже не стал. Бабка и кричать ему не позволила, выставив довод, что, мол, если он в самом деле доктор, то не имеет никакого права гавкать. Она, бабка, в скольких больницах на своем веку побывала, и всегда доктора там были вежливые и полный порядок и тишину соблюдали.

— Это, может, у вас, в неметчине, доктора горластые, так туда и отваливай да там и ори, — прибавила она.

На это доктор Кушке ответил бабке, что германская медицина есть передовая медицина в мире, и что германская армия есть непобедимая армия, и что эта армия непременно наведет порядок в дикой стране — России. Кушке при этом напыжился, и бабка Меланья сокрушенно покачала головой;

— Звонарь.

— Что есть звонарь? — Кушке полез в карман за блокнотом.

Тут бабка не выдержала, махнув рукой, рассмеялась.

Немец, тоже развеселился, назвал ее маткой, хлопнул по спине, пощупал у Кольки пульс, глядя на золотые наручные часы.

— Момэнт!

Кушке отдал какие-то распоряжения молчаливому солдату, называя его Генрихом. Тот вытянулся, гаркнул и ушел, прихватив с собой канистру. Бабка Меланья проводила его облегченным вздохом и стала терпеливо слушать Кушке. А он опять толковал о великой германской нации, называл бабку варваром, на что бабка отвечала такой ухмылкой, будто слушала придурковатого человека, от которого умных речей ждать — дело бесполезное.