К тому ж местный денди: носил портки клеш тинного цвета с молниями внизу штанин и цветастую рубаху с воротом, острыми концами пристегивавшимся большими пуговицами около ключиц. Не имея ни слуха, ни голоса, играл на танцевальной площадке на барабане, ходил в завидных женихах и был редактором и художником стенной газеты, что вывешивалась в здании райисполкома на первом этаже. Этажей было два, на втором — райком. У него рано обнаружился порок сердца, в армию его брать не хотели, но он сам напросился и настоял — военком был собутыльник отца, перечить не стал, — и Семен ушел, так сказать, добровольцем. В армии он как солдат повышенных художественных способностей строем почти не ходил, а больший срок службы малевал потихоньку лозунги и плакаты в кабинете политической учебы и партийного просвещения. И, демобилизовавшись, без связей и блата, на одном бурном даровании и правильной биографии поступил в Полиграфический институт на факультет книжного оформления. Здесь он и присмотрел дальнюю саврасовскую родственницу Светлану, учившуюся с ним в одной группе; помимо стáтей ему в ней нравилось и ее жуковское имя. С избранницей Семен вошел в близкий контакт после третьего курса на пленере, в пору летней практики под старинным городом Боровск, что в Калужской области. Мимоходом узнал, что сам дедушка-классик пил по-черному, закусывая исключительно клюквой и моченой брусникой, а Грачей пек как пирожки. И сделал предложение. Породнившись с залетными грачами, Семен получил в порядке приданого золоченый серебряный портсигар классика с именным вензелем и съехал из общежития в квартиру с довольно приличной антикварной меблировкой на улице имени академика Вавилова, которого из двух — неизвестно, неподалеку от Черемушкинского рынка. Здесь он стал гравировать первые свои высокоталантливые картинки, в чем помог ему армейский опыт. Работал, бывало, не разгибаясь, тихо напевая заветное:

Сидят и нюхают концы