— Снимайте сапоги и входите, — сказала за их спинами баба тем же тоном совхозного бригадира. Она уж сдернула с головы свой палехский платок и оказалась лет пятидесяти молодайкой с наспех крашенными в медный цвет негустыми волосами, собранными на затылке. В просветах кой-где мелькала седина.

Вскоре странники сидели в тесноватой гостиной, она же столовая. Сидели за круглым столом, накрытым скатертью с вышитыми на черном фоне брусничными ягодами. Скатерть оказалась шершава на ощупь. Убрана комната была со слабосильными покушениями на мещанскую роскошь, но не без вкраплений деталей богемного быта. На окнах висели некогда пурпурные, а ныне с розовыми проплешинами занавеси с бахромой, подобранные по бокам желтыми витыми шнурами с помпонами на концах, образовывая как бы вход в шатер. За ними в немытых окнах был голый ободранный сад из трех яблонь и одной вишни. На этажерке стоял южнокорейский телевизор, а в строящей из себя бидермайер горке виднелись остатки хрусталя. В углу помещался высокий секретер от дамского кабинета с обглоданными углами, заваленный книгами, нотами и толстыми бухгалтерскими тетрадями. Посреди стола, за которым они устроились, высилась статная длинноногая стеклянная ваза на толстой пятке. Поскольку для иных фруктов на родных просторах был не сезон, в вазе лежали черные на концах, в родимых пятнах два банана.

Хозяйка вышла к ним, распустив волосы и обдав волной жарких духов. Она принарядилась в дым и газ, но, несмотря на видимые пышность и шик, то был наряд дамы, только выписавшейся из больницы: жалкий макияж и второпях подглаженная юбка, впрочем — выше колен.