Погода такая же, как четыре дня назад, все невероятно занудно.

Из столовой доносился запах чеснока, а там, где я стояла, было слышно, как поварихи гремят кастрюлями и судачат о ком-то из своих. Какой-то студент, проходя мимо, посмотрел на меня и подмигнул. А я сделала вид, что не заметила. Я скорее прислушивалась к разговорам поварих, чем думала о своем; я была спокойна, ничуть не нервничала, я поддалась потоку внешнего мира и о себе почти не думала.

Он приехал на своей желтой машине, весь закутанный от и до, огромный шарф закрывал ему пол-лица, оставляя незакрытыми лишь очки.

– Это чтобы меня никто не узнал… знаешь, какая моя девушка… Мы поедем по переулкам, это займет чуть больше времени, но зато никакого риска, – сказал он, как только я села в машину.

Дождь хлестал по стеклу так сильно, что казалось, он хочет его разбить.

Мы направились за город, к отрогам Этны, в его деревенский дом. Сухие темные ветви выделялись на фоне серого неба, стаи птиц с трудом летали сквозь плотные струи дождя, в нетерпении долететь до более теплого места. И мне тоже захотелось полететь в какое-нибудь теплое место. Но не было во мне никакой тревоги, как будто я выехала из дому на новую работу: никаких эмоций. Работа достойная и трудная.

– Открой бардачок, там должны быть CD.

Я взяла пару штук и выбрала Карлоса Сантану. Мы поговорили о моей школе, о его университете, а потом и о нас.

– Я не хочу, чтобы ты плохо обо мне думал, – сказала я.

– Ты шутишь? Это все равно что плохо думать о себе самом… короче, мы оба делаем одно и то же одним и тем же способом. Даже не так, для меня это еще более бесчестно, так как у меня есть девушка. Но, видишь ли, она…

– Тебе не даст, – прервала я его, улыбаясь.

– Именно, – сказал он, тоже улыбаясь.

Он въехал в какую-то захудалую улочку и остановился около дома с зелеными воротами, вышел из машины и открыл ворота, затем снова сел в машину, и я отметила изображение Че Гевары на его майке, совершенно мокрой.