Выйдя из подъезда, я увидела, что в своей желтой машине Роберто сидит не один: в полумраке я заметила темную сигару и все сразу поняла.

– Ты могла бы посидеть дома хотя бы в день своего рождения, – сказала моя мать, тихо закрывая за мной дверь, но мне было наплевать на ее слова, и я ничего ей не ответила.

Самовлюбленный ангел смотрел на меня с улыбкой, а я села в машину, делая вид, что не заметила присутствия Пино.

– Ну что? – спросил Роберто. – Что-нибудь скажешь? – и указал головой на заднее сиденье.

Я повернулась и увидела Пино, вольно развалившегося, с покрасневшими глазами и расширенными зрачками. Я ему улыбнулась и спросила:

– Накурился?

Он утвердительно покачал головой, а Роберто сказал:

– Да еще и выжрал целую бутылку водки.

– Тогда он в порядке, – сказала я, – ему хорошо.

Городские огни отражались на стеклах машины, магазины еще работали: их владельцы в ожидании Рождества. По тротуару шли парочки и родители с детьми, они не знали, что в машине сижу я с двумя мужиками, которые везут меня неизвестно куда.

Мы пересекли улицу Этнеа, и я уже видела Дуомо в окружении величественных финиковых пальм, освещенный белым светом прожекторов. Под этой улицей протекает река, спрятанная в трубе из камней и кусков лавы. Она не слышна, незаметна. Как и мои мысли, непроизносимые вслух, и мифы, умело спрятанные под моим панцирем. Мои мысли текут и меня развлекают.

По утрам здесь работает рыбный рынок, и можно ощутить запах моря, исходящий от рук рыбаков; они берут воду из ведерка и разбрызгивают на холодные и блестящие тушки, еще дышащие и извивающиеся. Мы направлялись как раз туда, хотя ночью там атмосфера совсем иная.

Я вышла из машины и почувствовала, что запах моря поменялся на запах дыма и гашиша, а вместо загорелых рыбаков – ребята с пирсингом, и жизнь продолжает быть жизнью, как всегда, в любых обстоятельствах.

Я вышла из машины, и мимо меня прошла пожилая женщина, одетая в красное, с рыжим котом на руках, худым и слепым на один глаз; от нее разило неприятным запахом.